Image

«Рождение стиха» из кн. «Горсть крымской земли» (Паустовский)

Зимой 1935 года мы шли с Луговским по пустынной Массандровской улице в Ялте.
Было пасмурно, тепло, дул ветер. Обгоняя нас, бежали, шурша по мостовой, высохшие листья клена. Они останавливались толпами на перекрестках, как бы раздумывая, куда бежать дальше. Но пока они перешептывались об этом, налетал ветер, завивал их в трескучий смерч и уносил.
Луговской с мальчишеским восхищением смотрел на перебежку листьев, потом поднял один лист и показал мне:
Посмотри, у всех сухих кленовых листьев кончики согнуты в одну сторону под прямым углом. Поэтому лист и бежит от малейшего движения воздуха на этих загнутых своих концах, как на пяти острых лапках. Как маленький зверь!..
Массандровская улица какой была в то время, такой осталась и сейчас — неожиданно живописной и типично приморской. Неожиданно живописна она потому, что на ней собрано, как будто нарочно, много старых выветренных лестниц, подпорных стенок, плюща, Закоулков, оград из дикого камня, кривеньких жалюзи на окнах и маленьких двориков с увядшими цветами. Дворики эти круто обрываются к береговым скалам. Цветы всегда покачиваются от ветра. Когда же ветер усиливается, то в дворики залетают соленые брызги и оседают на разноцветных стеклах террас.
Я упоминаю это потому, что Луговской любил Массандровскую улицу и часто показывал ее друзьям, не знавшим этого уголка Ялты.
Вечером в тот день, когда рядом с нами бежали по улицам листья клена, Луговской пришел ко мне и, явно смущаясь, сказал:
— Понимаешь, какой странный случай. Я только что ходил на телефонную станцию звонить в Москву, и от самых ворот нашего парка за мной увязался лист клена. Когда я останавливался, он тоже останавливался. Когда я шел быстрее, он тоже бежал быстрее. Он не отставал от меня ни на шаг, но на телефонную станцию не пошел: там слишком крутая для него гранитная лестница и к тому же это — учреждение. Должно быть, осенним листьям вход туда воспрещен. Я погладил его по спинке, и он остался ждать меня у дверей. Но когда я вышел, его уже не было. Очевидно, его кто-то прогнал или раздавил. И мне, понимаешь, стало нехорошо, будто я предал и не уберег смешного маленького друга. Правда, глупо?
— Не знаю, — ответил я, — больше грустно-Тогда Луговской достал из кармана куртки пустую коробку от папирос «Казбек» и прочел только что написанные на коробке стихи об этом листике клена, — стихи, похожие на печальную и виноватую улыбку.
Такую улыбку я иногда замечал на лице у Лугов-ского. Она появлялась у него, когда он возвращался из своих стихов в обыкновенную жизнь. Он приходил оттуда как бы ослепленный, и нужно было некоторое время, чтобы его глаза привыкли к свету зимнего декабрьского дня.
У Луговского было качество подлинного поэта — он не занимал поэзию на стороне. Он сам заполнял ею окружающий мир и все его явления, какими бы возвышенными или ничтожными они ни казались.
Декабрьские ветра,
не плачьте, не пророчьте.
Я слышал целый день
холодный тонкий свист.
Я снова нёс письмо,
и снова в двери почты,
Как маленький зверёк,
вошёл засохший лист.
Несут остатки пальм
из городского сада,
Идёт прибой волны –
тяжёлый, плотный гром...
Летучий листопад,
осенняя прохлада,
Окурки папирос
на гравии сыром
Зачем ты шёл за мной,
засохший лист кленовый,
Коробясь и шурша,
переползал порог?
Тобой ли суждено,
чтоб я припомнил снова
Ту, что забыть хотел
и позабыть не смог?
Когда я в первый раз
почувствовал тревогу,
Вниз по гудрону тёк
чёрно-лиловый зной,
Резная тень листвы
ложилась на дорогу,
Шумящий добрый клён
склонялся надо мной.
Теперь пришла зима,
и нет ему спасенья:
Бездомных сыновей
доверил он судьбе.
И этот жёлтый лист,
последний лист осенний,
Я положу в письмо
и отошлю тебе.
Быть может, ты поймёшь,
что время всех научит,
Что нужно дальше жить,
жалея и любя,
Что маленький листок
среди шагов скрипучих
На почте городской
оберегал тебя.
© 2021 Альманах "Старая Ялта". All Rights Reserved. Designed By Zanoff
Яндекс.Метрика